САМАЯ КРАСОТА

Суздаль…


Повозка с древней клячей, обходящая стыдливо приткнувшийся к обочине «мерс», — это жизнь.

Деревянный мостик над речкой с желтыми кувшинками, где на перилах тройные «дабл-ю» теснят бессмертные строки классиков, — это время.

Гордое шествие интуристов и монашек под лай дворовых собак — это контраст (куда там Стамбулу и Нью-Йорку!).

Мелодичный перезвон колоколов, длинные предзакатные тени, бесформенные облака — проба кисти небесного мастера — и тщательно выведенный солнечный диск, мягко касающийся горизонта, — откровение, блики прошлого…


Суздаль…


Ветер, словно заправский воришка, проник под куртку, лишь только я покинул автобус. Окрыленный успехом, он совершенно обнаглел: выхватил из-за моей спины пламя зажигалки и едва не утащил из губ сигарету. Даже когда я выбрался на дорогу, ветер не спешил восвояси, решив, видимо, что у меня еще осталось, чем поживиться. И тогда я зашагал: быстро, быстрее, еще быстрее…

Но стоило оторвать взгляд от ботинок, как мир дрогнул вместе со мной, призадумался (достоин ли?) и открылся. Таким его увидел склонившийся над кинокамерой оператор фильма-сказки, где снег всегда празднично-белый, а холод до безобразия собачий. Теперь снег пощипывал глаза миллионами искр, ветер проходил насквозь и уже не бил ледяным кулаком по лицу, даже светофор, по-филатовски иронично вплетенный в сказочное действо, не отталкивал своей бесполезностью.

Вокруг была только статика. Без движения (двигался я) мир напоминал иллюстрацию к детской книжке, и лишь потрескивание веток слегка походило на работу кинопроектора. Но чем дальше я погружался в сказку, одновременно создавая ее, тем слабее чувствовал холод — ведь и режиссером, и оператором был я сам. А ближе к центру (города, фильма, сказки…) отыскались первые актеры.

Картинка ожила. В такт шагам менялись декорации (а снег искрился!), становились громче звуки, смешивались стили. Просвистела новенькая «бэха», выстрелив обрывком показательно попсовой мелодии. Бабулька в цветастом платке и серой фуфайке, поскользнувшись («Ох, стара стала…»), уронила ведро. Из домика с резными наличниками и блестящим флюгером-стрелой, скрипнув калиткой, выскочила девица в потертой косухе, глянула сквозь небритого меня и, вздернув носик, прошелестела мимо.

Впереди (оказывается, я не смотрел вперед — только по сторонам) возникли приземистые торговые ряды и царапающий небо шпиль колокольни (а снег, снег!). Люди — много людей. Светофоры, вечный огонь, милицейский «бобик», батюшка в рясе, лошадка с молоденькой наездницей…

Красота поглощала. Она вбирала в себя остальные чувства: времени, реальности, ирреальности. Оставалось лишь единое чувство красоты — абсолютной, истинной. Даже милицейский «бобик» был ее частью, и частью обязательной!

Когда лошадка приблизилась, удалось рассмотреть наездницу: девчушка лет тринадцати, худенькая, сапожки на меху, полосатая шапочка с пампушкой, эдакая полупринцесса-полузолушка. Казалось, вот-вот пробьют часы — и что-нибудь произойдет. Ну а сказка — есть сказка…

Незримые часы издали неслышимый «бом», и лошадка, заржав (картинка снова дрогнула), поднялась на дыбы. Девчушка, едва удержавшись в седле, низким простуженным голосом выдала фразу, которая поместится не на всяком заборе, и мир, собранный по крупицам, рухнул.

О, где ты, красота? Ты же знаешь: так «сникерсами» режут шедевры кино, так кончается зарплата и начинается утро понедельника, так возвращаются из командировок рогатые мужья. Так огорчил Творца наш прародитель. Ты сама себя погубила, красота, а призвана была спасти мир — мой хрупкий иллюзорный мир.


Суздаль…


Холодно.


Лицензия Creative Commons
на стартовую страницу