ЖУК

«Все, Нинель Ильинична, с бухлом завязываю!» — объявил Михал Михалыч жене, дрожащими руками укладывая под кровать только что принесенные белые, стандартных размеров кирпичи. Она то ли из вежливости, то ли просто на всякий случай, тихонечко поддакнула, отлично сознавая несуразность такого заявления. «И с воровством тоже…» — выдохнул Михал Михалыч, уложив последний кирпич. Глаза его излучали самое совершенное добро.

Михал Михалыч руководил строительством клуба. Строительство влекло к себе столь неординарного человека по двум весомым причинам. Во-первых, можно было покричать на каждого, извергая при этом любые сентенции. И не просто покричать, а покричать в «матюгальник», потому как для прораба «матюгальник» — воистину самый необходимый инструмент. Во-вторых, у Михал Михалыча была заветная мечта. Сразу по прибытию в Н-ск, узрев красоту здешних мест, захотел он отгрохать себе дачу, обязательно за городом, из белого кирпича и двухэтажную. Крыши дача еще не имела, но зато в отличие от клуба имела второй этаж. А еще рядом стояла ранее не планировавшаяся банька.

Жену свою Михал Михалыч любил и уважал. Зарплату отдавал почти всегда и почти полностью, подарки делал, называл ласково, по имени-отчеству. Один раз даже цветы подарил, сорванные с соседской клумбы, за что сосед вознамерился прекратить дружбу с похитителем лучших образцов флоры, совершить телефонный звонок в штаб-квартиру Гринпис и исключить из распорядка дня совместные возлияния. Вечером того же дня была распита примирительная.

Еще был случай, когда жена приболела, перед Михал Михалычем остро встала проблема чистой одежды. Тогда он, долго не раздумывая, покидал рубашки, брюки и носки в стиральную машину, засыпал в нее порошок, оказавшийся впоследствии средством от тараканов, и ушел смотреть телевизор.

Шел первый тайм матча между «Спартаком» и «Локомотивом». «Спартак» играл в гостях, но уверенно шел к победе с разгромным счетом 1:0. Комментатор, видимо, решив хоть как-то объяснить свои слишком частые «лажания», покривил душой и сказал, что матч идет в прямой трансляции. На другом канале тот же «Спартак» играл с каким-то тьмутараканьским «Кабысдохом», и здешний балабол прямой трансляцией объяснял уже отвратительное качество изображения. Этот хотя бы врал не за себя.

Но Михал Михалыча ничуть не смущало то, что «Спартак» одновременно обыгрывал двух соперников, он просто искренне радовался успеху любимой команды. После финального свистка на первом канале и, соответственно, победы над «Локомотивом», Михал Михалыч заложил два пальца в рот и тоже свистнул, да так, что заглушил предсмертные вопли стиральной машины.

Собственный свист вернул его из простого и понятного мирка футбольных баталий в наш большой несовершенный мир. Каждый раз его несовершенство проявлялось по-разному. Вчера несовершенными оказались «звонилка» — жетон на ниточке — и таксофон у моста, поскольку не подходили друг к другу. Сегодня утром — собственный кулак, каким-то чудом не попавший по физиономии вконец обнаглевшему сторожу.

Но Михал Михалыч не мог предположить, насколько несовершенна его стиральная машина…

Одежду он выбросил, а на следующий день увидел ее на бомже Коле, который после такой находки избавился ото всех клопов и тараканов в подвале, где он жил, более мелких насекомых, ранее обитавших в густой нательной растительности, и чересчур назойливых милиционеров. Коля был счастлив безмерно.

А вчера произошел такой случай.

Михал Михалыч шел с работы, нес кирпичи, белые, стандартных размеров. Маршрут был вполне привычен и проложен давным-давно, сразу после его, Михал Михалычевского, удачного трудоустройства: белокаменное, наполовину двухэтажное здание клуба, дырка в заборе, защищающем сей объект от расхитителей и закордонных шпионов, тропинка, соединяющая дырку с пивным ларьком, дом Семена Абрикосова, завсегда имеющего у себя в меру просоленную воблу, улица «0 ле М», так, по крайней мере, значилось на табличке, поворот направо (Михал Михалыч налево не ходил никогда), желтого цвета здание РОВД (здесь он ускорял шаг) и, наконец, родная коммуналка. Холодильник, кухня, стол, диван, телевизор - обычные процедуры…

И вот между поворотом направо с улицы «0 ле М» на совсем другую улицу и веселым желтым зданием прямо посреди тротуара расположился какой-то необычный жук. Он был большим до неприличия и, скорее всего, имел африканские корни, каковые выдавал его окрас.

Пройти мимо Михал Михалыч не мог. Вспомнилось, как полгода тому назад у пивного киоска после работы Сашка Коноплев, вот редкостная сволочь, отдавил ему руку тяжелым коричневым ботинком. Название фирмы, выпускающей ботинки, держалось на руке не один день, но прочитать его лучший прораб эндцатого СМУ был не в силах, потому как, во-первых, не знал итальянского, а во-вторых, все буквы, составляющие название, были странным образом перевернуты.

Михал Михалыч рассуждал так: «Что, если чей-то ботинок опустится на это чудное насекомое, и не понадобятся ему эти вот лапки, эти вот крылышки… Что там еще у жуков есть, усы, наверное. А владелец ботинка? Он ведь даже не заметит ничего, по делам своим заспешит, в магазин, на работу, хотя бы в то же желтое зданьице. Или заметит, но не обернется. Или, как Конопля, еще и на ухо встанет… Нет, не встанет, у жуков ушей отродясь не было, и не нужны им уши. Вы представляете себе жука с ушами?! То-то же…»

Лучший прораб уселся рядышком. Слабо сказано — уселся — грохнулся вместе с кирпичами, едва не повторив проступок относительно себя Александра-свет-Никифоровича Коноплева, прапорщика еще Советской Армии в полной и безоговорочной отставке, любителя пива, рассказчика пошлых анекдотов и неправдоподобных историй о своих охотничьих успехах. Жук не шевельнулся, став в то же время еще больше и четче в очертаниях.

Михал Михалыч продолжал вслух: «Эх, милый-дорогой! Летел бы ты в свою Африку, ползал бы по деревьям, бананы кушал. Я бы вот на твоем месте первым же трамваем — и в Африку, домой.

А то у нас в России народ нынче недобрый пошел. Все норовят друг другу напакостить. У меня дача почти достроена, немного кирпича еще, досочек, рубероида — и готово, так сторож на днях встал у дырки и отобрал мой рубероид. Сказал, что знает причину, по которой наш клуб никогда не достроится. Ишь, какой умный нашелся! Я, получается, не знаю, а он знает, студент, мать его, интеллигент задрипанный. Из-за таких, как он, по всей стране сотни дач недостроенных. Сколько честного народа без кирпича и рубероида мучается! А если бы, скажем, президент досочку тащил, что, отобрал бы?..»

В это время со стороны здания РОВД быстрым шагом по направлению к Михал Михалычу двигались молодая мамаша с дочкой. Точнее, дочка, маленькая такая, с бантиком, тащила за собой явно сопротивляющуюся родительницу. Та говорила, что есть более важные вещи, например, суп на кухне и рубашки отца в стиральной машине, а дочь лепетала о каком-то пироге.

Когда дискутирующая парочка достигла Михал Михалыча, девчушка произнесла с негодованием, указывая пальцем в сторону лучшего прораба:

— Вот он, мама, он у меня украл кусочек пирога. Он в окно залетел, сел на пирог и украл, в окно выпрыгнул, улетел. А я его на улице сандалькой раздавила, выбежала и раздавила.

— Ирочка, нельзя жуков давить. Мы должны беречь флору…

— Мама, он не флор, он — фаун, нам еще Вера Федоровна в садике говорила. Флоры — это кактусы, а жуки — это фауны.

— Ладно, Ирочка, пойдем домой.

И они пошли, пошли варить суп и шить одежду для кукол, стирать мужнины рубашки и выводить в тетради закорючки.

Михал Михалыч, почему-то протрезвев, тоже направился восвояси.


Лицензия Creative Commons
на стартовую страницу